Чаще всего те люди, которые приглашали хореографов, — обычно не публичившие имена; предположим, что это директора или худруки трупп, — выбирали не авторов, которые будут хорошо смотреться вместе, давно соратничают или хотя бы двигаются концептуально в схожем направлении (наш максимум желаний в жёстоком реальном мире). Обычно скрещивали слона и трепетную лань — бишь хореографов, которые ни в каких здравомысленных условиях рядом оказываться со стилистической и методологической точек зрения не должны. Что общего у Татьяны Багановой и Александра Сергеева? Оба хореографы и ставили на крупных сценах, одна — в Большом, другой — в Мариинском? А что принципиально близкого у Максима Петрова и Алессандро Каггеджи (впрочем, этот вопрос актуален и для «Быстрых свиданий», где они механически, в рамках программы, но встречаются, — и ответ будет совершенно иным, нежели в случае «Терезин-квартета»). А чем похожи Константин Кейхель и Андрей Меркурьев, которые были в числе участников перформанса «Материя», поставленного 12 композиторами и хореографами и одной художницей по свету и формально первого коллективного проекта в новейшее время на российской сцене? 
Ничем.
Честно.
Если не искать тонкие связи всего со всем, то все коллективные проекты 2020-х — что отдельная тема для разговора, почему такие пришлись именно на 2023 год, когда людям, видимо, отчаянно понадобилось и постоять вместе, и облокотиться друг на друга, и не хватало дыхания на одну большую работу у одного человека (надеюсь, когда-то мы назовем это группирование), — буквально рассыпались. Это были лоскутные ковры, которые склеили на паутинку и забыли сшить, — такие, что разваливались от любого дуновения или касания. В них разность частей была непреодолимым, нечинимым сбоем.

В «Быстрых свиданиях» тоже собрались люди, разнее которых, наверно, можно найти, но в одной постановке они достаточно не похожи друг на друга. Постноймайеровский Хидеки Ясумура, этакая энигма для российской сцены, простые танцы Антона Пимонова, постсамодуровские конструкции Александра Меркушева, танго Алессандро Каггеджи — и это лишь самые выпукло отличающиеся части, — все они имеют свое лицо, ярко контрастирующие с остальными. Но в отличие от других коллективных проектов, их несхожесть изначально заложена в конструкцию. Более того, ею буквально назван спектакль.

Спид-дейтинг, быстрые свидания — это короткие встречи с разными людьми, много маленьких разговоров в сжатое время. В случае с балетом — много маленьких оконченных историй, суть которых — в их панорамности. «Быстрые свидания» дробны и не сходятся друг с другом потому, что так задумано, потому что встречи не могут быть похожи. Всяк расскажет своё и увидит иное, у всех своя точка зрения. Даже структура постановки, где после нескольких частей пары высыпаются на сцену, будто кто-то тасует невидимую колоду, выбирает, какую карточку показать на этот раз, какому сюжету сбыться, подсказывает, что здесь не будет стилевого единства. Что коллективный балет — это единство непохожих, которые встретились не для того, чтобы стать друг другом, как в протоколлективном балете «Сказки Перро», сливчатом, более походившем в этом смысле на более ранние проекты. Что это — союз вольных творцов, каждый из которых расскажет что-то своё. Что их объединяет не визуал, не метод, не стиль, а мысль и творческое единство. И вот уж оно — вспомним, что для «Быстрых свиданий» Урал Балет вернул в обиход понятие артель хореографов, бишь добровольно заключённая общность для совместного труда людей близких устремлений, — скрепляет лучше, чем любая земля колхозу или иная формальность.

Артель хореографов Урал Балета, которая формально начала собираться ещё при Славе Самодурове в качестве вечеров Dance-платформы, всегда — и до недавних пор формально — оставалась открытой, набираемой, собрала свой состав. И зафиксировала его: Антон Пимонов, Александр Меркушев, Хидеки Ясумура, Алессандро Каггеджи, Евгений Балобанов, Константин Хлебников. Эти люди в разное время появились благодаря внутритеатральному открытому конкурсу, тасовались в разных сочетаниях и теперь составляют тело артели. Мы можем говорить, что существуют две артели на базе Урал Балета. Одна из них сформулировано, благодаря внутренним текстам театра, явила себя: малая артель хореографов, состав которой на какое-то время, вероятно, не будет меняться и который тяготеет к застыванию, профессиональное товарищество. И вторая, большая неназванная артель, собравшаяся вокруг Урал Балета и принципиально, наоборот, свой состав не фиксирующая и себя не называющая иначе, как в качестве каждой сложившейся команды.
Первая предлагает увидеть команду театра в явленном виде без сомнений, без добавлений, совместить авторитарную — вы будете смотреть спектакли этих людей — и горизонтальную, союзническую модели. Эти разность типов и подходов, многоликость компании как принципиальное свойство дают крайне интересную оптику: выборка самых интересных людей, позволяющая быть разнообразными, зрителям самим искать, кто им больше по душе.

Цвета обложки альбома brat британской гипер-поп певицы Сharli xcx, которая не только буквально порвала визуальную среду дурацким оттенком и массовым его использованием, но и создала феномен brat summer, который сложно описать, но легко затегировать. 
Слово brat на русский переводится разными стыдливыми словами вроде «безбашенный», ассоциируется с enfant terrible. В принципе, можно довольно точно перевести его как:

отбитый
отлетевший
отшибленный

Сама Чарли говорит, что brat — это смесь самоуверенности и уязвимости, умение быть аутентичной на публике. Собственно, и то, и другое, и третье можно назвать отбитостью. Потому что быть настоящей, быть собой со всеми сложностями в разные стороны — это довольно отбито и с характером. Brat. 
Сюжет альбома — если он в принципе есть — образуют несколько сущностей. Клубная культура с её изнуряющими многочасовыми рейвами, обязательной химической радостью, подогретой, как в микроволновке, и крайне небытовым расписанием («я не привыкла быть на людях так рано вечером в субботу»), безудержный разогрев своего эго и безудержный же стыд по поводу своих фрустраций и в то же время умение их чётко и честно высказать («Но ты всё равно, возможно, хочешь видеть, как я спотыкаюсь и терплю неудачи. По крайней мере, так мы становимся ближе к тому, чтобы быть на одной волне»). И все эти сущности достаточно неконвенциональны. Все эти состояния не принято демонстрировать, обсуждать открыто. И уж тем более не принято ехать с песнями о них в маленький, но всё же аренный тур. И уж тем более такие песни не должны, по идее, продаваться миллионными тиражами и уходить в верхние части стриминговой стратосферы.

И тем не менее brat с его неудобностью (например, альбом обсудили сначала «правильные феминистки», когда выяснилось, что один из треков посвящён зависти Чарли и её соперничеству с гораздо более популярной в широких кругах певицей Лорд, что обе позже work it out on a remix Girl so confusing featuring Lorde from Brat and it’s completely different but also still brat, а осенью 2025 года примерно все музыкальные твиттерские и ютьюбовские, поскольку на другой признавальческий трек ответила лично Тейлор Свифт) стал культурным феноменом, который, несмотря на то, что монокультура рухнула и больше никто не в курсе всего, сумел добраться до людей, который в то, что называется лор, не погружены (например, до меня).

А также brat стал очередным жестом Чарли в двух направлениях. Она строит свой собственный мир гипер-попа — клубной популярной музыки, которая скрещивает характеристики рейва и попа, рассчитанной на ресепцию чуть более широкую, нежели только ночной танцпол, к тому же для своего сегмента экспериментальной, направления, которое фактически изобрела еёе товарка SOPHIE. А также Чарли строит свое музыкальное комьюнити — ту самую группу club classics / легенд танцпола, которую она нагло назначает из числа своих друзей и близких (постоянный продюсер О Джи Кук, муж Джордж, подруга и продюсерка Софи), с которыми певица разом и общается, и работает, и тусуется, и, собственно, собирает гипер-поп сцену и придумывает её образ.

Причём тут балетная труппа в Екатеринбурге, спросите вы меня. Где британский гипер-поп и его отшибленная зелень, и где Средний Урал с пуантовыми танцами.

При всём. Отбитыми можно быть в любой точке планеты.

Российский балетный театр любит отделять себя от всей культуры, кроме Высокой, — в то время как поп-культура хорошо его объясняет и помогает объяснить. Я уже писала, что Урал Балет входит в число театров, которые от реальности, что заоконной, что стриминговой, не отворачивается и в ней находиться не брезгует. «Быстрые свидания» — случай, когда команда подключается к мировой поп- и почти-что мейнстримной культуре пусть не осознанно, не сформулировано, но довольно явно и так, что это стоит считать, чтобы увидеть явление во всём его объёме.

Итак, главные теги brat summer. Искренность. Неудобность. Смелость. Уязвимость. Нестандартность. Аутентичность. Квазипростота. Коллективность. Дружеский круг и круг общения. Все — буквальное описание того, как работает артель Урал Балета, что для неё главное.
Пойдем по тегам.

Искренность. Думаю, в большом количестве комментариев не нуждается. Театр, который рассуждает о любви, её крайне разных проявлениях, в первую очередь искренен. 

Неудобность вырастает из искренности. Неудобно смотреть спектакли, которые предлагают быть соавторами, а не ведут за собой. Неудобно смотреть балет о любви, где любовь темна. Неудобно слушать о фрустрациях и смотреть об этом со сцены. В целом настоящесть, неприлизанность неудобны. 

Смелость также вырастает из предыдущих тегов. Смело и своенравно не идти по тому же пути, который проторило большинство. Смело делать собственные проекты, когда даже их форма — коллективный балет, например, — или дискредитирована предыдущими опытами, или идёт вразрез с массовыми представлениями о прекрасном (коллективная интенция «я предпочитаю мысли одного, а не свалку из размышлений многих, нет концептуальному колхозу»). Смело говорить о любви (и не о ней тоже) не то, что принято. Как и смело быть маленькой артисткой, которая вдруг хочет взлететь на вершину, оставаясь собой. Как и смело быть театром с понятной репутацией и вдруг её ломать, менять, искать новый путь. Переставать быть авторской труппой, например, и становиться кураторским коллективом на добровольных основах. Той самой артелью, которая вернулась в именование.

Уязвимость — буквально тема «Быстрых свиданий» и один из главных акцентов всех работ. Герои артели обнажены душевно, оставаясь в рамках гиперофициального и гиперформального, настроенного на перфектность искусства, — точно так же, как Чарли рассказывает о своих сомнениях, страхах, злобах, и поёт об этом в клубах и с больших сцен, выходя в чарты.

Нестандартность, помимо всего прочего описанного, в «Быстрых свиданиях», пожалуй, заключена в том, что они не пытаются танцевать как надо или выглядеть как принято. Я начала с того, что здесь разность не сбой, а умысел, — и это достаточно нестандартно. Поставить на изъян, на то, что не получилось ни у кого до тебя, требует огромной силы духа и готовности пойти против ветра.

Аутентичность, оно же бытие собой. Суммирует всё выше сказанное. Аутентичность сейчас хорошо продается потому, что от артистов стали ждать быть не только артистами, но и людьми, персональными созданиями, — и Урал Балет невольно оседлал эту волну.

Квазипростота — то, что лежит на поверхности. Спектакли Урал Балета кажутся слишком обычными, неискуссными, неинтеллектуальными, вторичными — и, как и тексты Чарли, они таковы и есть. Главное в них — не навороченность слов или движений, не петарда в заднице и не шекспировский курс изучения, а та самая искренность и чувство, которое они оставляют после себя.

Коллективность и Круг и в случае Урал Балета, и в случае невольно поясняющей их Чарли, сливаются в парный тег. Это образование, где люди осознанно сходятся вместе, чтобы помогать друг другу, где они могут быть разных взглядов, разного иерархического размера, — и их общность основана не на постоянном реплицировании фигур могущества, а на равенстве. Равенстве как дружбе, как общности идей, как готовности делать одно дело. Неважно, настолько хороши относительно друг друга хореографы Урал Балета, насколько они равны друг другу авторски. Они равны друг другу как товарищи, как люди одного сообщества, — и это, пожалуй, лучший вид уравниловки, который можно изобрести. Равенство людей, думающих вместе.

Иначе поступил Дмитрий Викулов, для которого «Свидания» — дебют в балете. Он выбрал приём, который скорее характерен сегодня для клубов и больших стадионных концертов: удары света, жёсткий световой бит, которые ещё и смещается в некоторых сегментах.
«Быстрые свидания» похожи на поход по ночному шоссе, где тебя периодически угрожающе слепят фуры, — чтобы пронестись мимо, не причинив вреда. В некотором смысле клуб с его эпилептическим светом и угаром и шоссе, на котором каждый большегруз кажется финалом твоей жизни, — хорошие параллели любви. Когда-то кинокритик Алексей Васильев в «Афише» фильм «Реальная любовь», милейший сборник, назвал фильмом-катастрофой за то, насколько в нём неизбежно наступают чувства. «Быстрые свидания», в том числе по части света, такой же спектакль-катастрофа. Бесконечно бьющий почти-стробоскоп, который должен наконец уложить в припадке, — чтобы встать от этого жёстокого сна и осмыслить, что же произошло.

Чтобы понять, что производит свет в «Быстрых свиданиях», можно обратиться к ещё одному поп-культурному поиску смыслов, точнее, интерпретации большого объекта. Если для тридцати-сороколетних сказка влиятельнее, чем «Гарри Поттер» и изображение, которое запечатлелось в память больше, неважно, нравятся фильмы или нет? В эссе «Кинопоиска» «Почему «Гарри Поттер и Принц-полукровка» — самая красивая часть волшебной франшизы» отмечается: «Для детского фильма Кристофер Коламбус вдохновлялся взрослым кино. Относительно блёклым сценам жизни с маглами противопоставлен загадочный и манящий волшебный мир, насыщенный тёплым, жёлтым и оттенками чёрного. Эта цветовая схема философского камня сделана с оглядкой на «Крёстного отца», одного из любимых фильмов режиссёра. От полного превращения в гангстерскую сагу первый фильм удерживает лёгкая дымка, с которым изображение становится слегка размытым, словно в сказочном сне». 

Похожее превращение происходит со световыми схемами у Константина Бинкина и Дмитрия Викулова. Если у Бинкина изображение будто тает в дымке, кажется немного мечтательным, мягким, касающимся тебя, то свет у Викулова жёстоко ясен.  Он не скрывает ничего происходящего на сцене. Нет никакого марева, нет дымки. Мы видим всё, что происходит на сцене. И эта ясность совершенно меняет тон повествования.
Викулов использует тёплые тона — против часто возникающих у Бинкина холодных голубоватых или молочных. Но если у Бинкина контровой свет довольно редок и подчеркивает хрупкий, выписанный силуэт — как в «Полудне», который играется в первом акте всего вечера «Быстрые свидания», и чаще танцовщики подсвечены сбоку или сверху, из облаков дыма, то Викулов использует почти что стадионные контровые огни, ещё и заставляя их беспрестанно вспыхивать.

Световая схема «Быстрых свиданий» превращает их в балет жестоко открытый, жестоко развороченный ещё горячим мясом наружу. Теплота контрового света Дмитрия Викулова обманчива. Она не согревает, а высвечивает. Подчёркивает внутреннюю тьму, которая есть в фигурантах и которую вытанцовывают артисты. Или же создаёт мнимое пространство мечты, которое разобьётся о реальность.
Мы видим всё, что происходит на сцене. Мы видим каждую деталь. Каждую эмоцию. Каждый замах. Каждую грубость. Каждую резкость. Каждое дёргание. Они подчёркнуты увеличивающим и обычно гораздо оттеночно более холодным, отстранённым, стадионным светом. Тепло камина оборачивается невыносимым заревом.
И от этого только больнее.

Отдельно интересно исчезновение дымки, исчезновение мечтательной, атмосферной картинки из спектакля. Мы больше не находимся в дыму иллюзий, не блуждаем в нём, обманываясь бликами и гадая, отчего вдруг в финале упала оземь героиня «Тихо» (спойлер: в балет прокралась трещина насилия, уже в первом акте у Максима Петрова, обычно не замеченного в тяге к социалочке). Мы чётко видим всю жестокость, всю сложность любви, которую готовы нам предъявить авторы и вся команда спектакля.
Похожую схему применял в первом фильме франшизы «Гарри Поттер» режиссер Кристофер Коламбус. Реальный мир он изображал чётким, ярким, а мир за платформой 9 ¾, мир волшебников, был подернут мягкой мечтательной дымкой. Как будто бы мы смотрим на старую фотографию или находимся в плену иллюзии.
В плену магии. Кино-, театральной или же — ментальной, предписывающей видеть любовь нежной и трогательной. Точнее, исключительно такой. 

Музыка «Свиданий» почти полностью построена на магистральном сочинительском приёме «нервная дробь». Представьте очень прерывистое биение сердца. Заполошное. Его ярый, несносный стук в ушах, отзвучание от вен, от висков, от жил на шее, от всех костей. Так звучит фирменная свиданьческая дробь, которая собрала все пьесы — очень разнородные сами по себе, с разным подходом и звуком, — в единое полотно. 
Музыковеды начнут говорить о том, что XX век убил в музыке простоту, что в ней при опредёленных условиях невозможен любой сентиментализм — если он не сентиментальный минимализм. Что нервность заложена во всей послевоенной музыке как мина бесконечного замедленного действия, которая разом и никогда не детонирует, и постоянно предупреждающе тикает. Что в академической — в противоположность неакадемической — музыке невозможна любовь счастливая, а может быть только искарёженная, искривлённая, доведённая до сердечного приступа. И будут правы: действительно, при холодном анализе устройство музыки «Быстрых свиданий» — следствие всего хода музыкального развития и внутренних (не)разрешений авторов себе. Даже сегмент «весёлая любовь», который достался Роману Цыпышеву, включает этот тревожный тремор. Смех сквозь задошье, секс во время панической атаки. Хотя, возможно, это больше подходит части Александра Белоусова с её демонстративными кармен-сюитовскими аплодисментами в оркестре в начале. 

Итак, музыка пришла к 2025 году такой, что чисто технически, если мы принимаем за часть техники концепцию, дух времени, невозможно написать просто любовную мелодию. Без внутренней дрожи и с счастьем. Как минимум в академической музыке. Это констатация факта, у которой есть история, но к любви как феномену она отношения не имеет.

А почему же нервная дрожь так хорошо приживается именно в любовной вещи?
Ответ стоит искать там, куда академическая музыка, её принципы, устаканившись и перестав быть передовыми, спускается. В мейнстримном попе, в чартах, в которые попадают уже казалось бы простые песенки — с той самой дробью. Например, песни Тейлор Свифт с её, казалось бы, самого светлого, самого лиричного альбома Lover, который буквально весь посвящен чувству, которое кажется счастливым и безоблачным. Ladies and gentlemen, will you please stand? With every guitar string scar on my hand I take this magnetic force of a man to be my lover, поёт Тейлор в заглавном треке. Что может пойти не так и как этот альбом может расшифровывать балет?

Свифт пишет чаще всего вещи автобиографичные и её альбомы часто расшифровывают её же текущие отношения с мужчинами. Lover наполнен нервной дробью пианино — как позже оказалось, отношения с magnetic force of a man были полны неуверенности в себе, ощущения нестабильности, бесконечного отзеркаливания своего партнёра и поиска того, что ему нравится, эффекта, как от диско-шара. Тревоги. В момент, когда Lover писался, это было неочевидно, но самая явная нервная дробь клавиш проявилась в песне Death by a Thousand Cuts — о любви, которая вроде бы беспричинно ощущается как тысяча ударов, и расставании. Весь этот трек вибрирует, трясется, тремолирует — как и «Быстрые свидания», будто бы их уменьшенная трёхминутная версия. И это даёт ключ к самому спектаклю, к тому, почему в нём возникла, помимо интеллектуальных и исторических причин, именно такая неустойчивая, невротическая музыка.

«Быстрые свидания» — честный балет о любви. А честность требует видеть, что иногда, точнее даже, очень часто мы романтизируем вещи совершенно неприемлемые, — вплоть до насилия. Оно буквально возникает в части Алессандро Каггеджи, самой эстрадной и самой гладкой по подаче и, возможно, самой беспощадной по заключенным в ней мыслям. И что то, что называется любовью, часто оказывается той самой неуверенностью в себе, желанием прислониться к другому человеку любой ценой, агоном двух раненых эго, а не партнёрством и не нежностью.

Любовь, то, что мы называем любовью, жестока — и об этом «Быстрые свидания». И нервная неверная дрожь, заложенная в музыке, говорит нам об этом первой, раньше, чем более иногда нейтральная в показе хореография.

Музыка — это сердце. Не зря, возможно, электронные звуки называют именно битом: биением, пульсом (пульсом бьет бит). Если танец — это тело, которое понимает, что происходит, быстрее разума, но всё же с накопительным эффектом, то сердце первым реагирует на угрозу, реальную или мнимую, первым выдает повышение ритма — и устраивает тот самый громко бьющий бит, нервную дробь. Ведь что такое этот рваный ритм, если не пульс в горле во время бесконечных, изматывающих фоновых приступов тревожности. Удар-удар-удар-удар — тишина. Удар-удар-удар — тишина. Удар-удар-удар-удар-удар — тишина. И так много раз. Биение уже нагноившейся недоверием или некомфортом любви, ритм уходящей из-под ног земли. Для академической музыки это слишком сентиментальные чувства — а для поп-музыки в самый раз. И в том месте, где одни хотят быть серьёзнее, а другие чувствуют напоказ, происходит смычка методов. Чарты комментируют филармонию.